Александра Урсуляк любима зрителем и уважаема профессиональным сообществом. Тем не менее она еще пытается определить свое место — потому что не привыкла «самолюбоваться». О личных границах, вызовах себе и семейных ценностях — в интервью журналу «Атмосфера».
— Саша, мы с вами встречались несколько лет назад. Время пошло вам на пользу во всех смыслах: и в плане внешности, и роли появились более разноплановые, интересные. Как вы сами ощущаете этот период?
— Рада снова пообщаться с «Атмосферой». Спасибо. Я работаю над собой. (Улыбается.) Не все, но что-то получается, и если кому-то это заметно, мне очень приятно. Есть фраза, что женщина, если она не совсем дурочка, должна с годами как-то похорошеть. И много примеров тому действительно есть, и я ими вдохновляюсь. А по поводу разноплановости ролей — кажется, мне всегда предлагали хорошие и разные роли, просто с возрастом входишь в новое актерское качество. Многих это страшит, а для меня, наоборот, как будто открывает новые возможности.
— В одном из интервью вы сказали: «Мне было не до самолюбования, не так воспитывали». Имели в виду — непризнание таланта или же это из серии «Быть знаменитым некрасиво»?
— Непризнанность таланта — это уже диагноз. Стараюсь такими категориями не мыслить. Знаменитым быть, конечно, хотелось бы. А если серьезно, то раньше была такая манера воспитания, чтобы не зазнавались. С наглыми людьми неприятно ни общаться, ни работать. И, безусловно, известных, успешных людей скромность, конечно же, украшает. Но на самом деле тут какая-то мера такая должна быть, ощущение грани, за которой идет уже заниженная самооценка. Я пытаюсь почувствовать эту тонкую границу, увидеть свое место. Осознать, что, может, не зря его занимаю — я это заслужила. Главное — не словить при этом звезду. (Смеется.) Хотя я не боюсь этого, потому что с возрастом начинают интересовать совсем другие вопросы. Ты уже понимаешь, где ты находишься, и радуешься тому, что есть.
— Скромным людям сложно пробиться в наше время...
— Нужно точно понимать, где скромность уместна, а где нет. Потому что, например, на сцене нельзя скромничать. Если уж вышла — давай жги на полную катушку! (Смеется.) Я могу произвести впечатление уверенного в себе человека, но на самом деле это не совсем так.
— У вас в актерской копилке есть солидные награды: и «Золотой орел», и «Золотая маска» — они уверенность в себе дают?
— Дают, конечно. Это для меня большая поддержка, потому что мы, актеры, занимаемся эфемерными вещами — «торговцы воздухом», как говорится. Спектакль закончился, зрители из зала вышли — будто ничего и не было. Ни потрогать, ни пощупать. А так вроде бы действительно есть некое вещественное обозначение моей работы в виде этих премий.
— Где храните статуэтки?
— Они у меня только относительно недавно, год назад, наконец встали на видное место, потому что мы вечно живем в состоянии бреющего полета. Когда мы въезжали в новую квартиру, нашлись более важные дела, которыми надо было заниматься, а до полочек руки все не доходили. И вот в прошлом году муж мне сделал очень красивые полки с подсветкой — там мы и разместили мои награды. Их на самом деле оказалось довольно много — какие-то у мамы, какие-то на даче завернутые в коробках лежали, потому что мы после переезда не успели их перевезти. И когда мы все это распаковали, поставили — получилось солидно, мне даже страшно стало. Я говорю: «Неужели это все меня наградили?!» (Смеется.) Но ко всему привыкаешь — ну да, стоят, красиво очень.
— У вас в семье принято друг друга поздравлять с удачной премьерой, громким проектом?
— Ну конечно. А как же — это наша жизнь. За каждой премьерой и наградой стоят огромный труд, время, нервы. Поскольку у нас в семье все примерно одним и тем же делом занимаются, мы понимаем, насколько это важно. Более того, это еще и интересно, так что наша работа и все, что с ней связано, составляет большую часть разговоров.
— В связи с какой последней работой вы получили положительный фидбэк от семьи?
— Не помню. (Смеется.) У меня бешеное количество работ, разных, в разных местах. Но театральные премьеры всегда горячо обсуждаются. А уж награды и премии требуют особых поздравлений, а иногда и застолий. Это не значит, что больше нет других тем для разговора и мы говорим только об искусстве, но даже если говорим, то всегда в достаточно шутливой форме. Мои близкие, слава богу, не лишены прекрасного чувства юмора.
— Раньше чуть ли не в каждом интервью вас спрашивали про папу, известного режиссера...
— ...и это не прекращается, заметьте. (Смеется.)
— А тем не менее есть еще и мама, актриса Галина Надирли, и вы даже вместе снимались...
— Моя мама уже давно по профессии не работает, тем не менее так получилось, что искали актрису на роль мамы моей героини, причем она должна была выглядеть как женщина именно этого возраста. Забавно, но, оказалось, с этим сейчас большие проблемы, потому что семидесятилетние актрисы выглядят на пятьдесят. И вот моей маме предложили эту роль. Она, конечно, немного волновалась, и я ее чуть-чуть поуговаривала, потому что мама не любит внезапные приключения, не любит авантюры. А я-то как раз их люблю. И после моих уговоров она согласилась, мы поехали на съемки в Минск, было очень здорово.
— Не ощущали зажатости, как тогда, когда вместе с папой работали на «Ненастье»?
— Нет, зажатость не всегда мой спутник. И мама в нашем фильме была моей партнершей, актрисой на площадке. А папа большой режиссер, а режиссер — это та фигура, на которую ориентируешься. Но в работе с папой я волновалась не только потому, что я его дочь и у нас свои личные отношения, а потому что как будто наше родство накладывает и на него и на меня дополнительную ответственность. При этом у папы вообще все строго на площадке. Артисты находятся в режиме повышенной готовности, в тонусе — ощущают его руку. У папы на площадке нет релакса, муха без его разрешения не пролетит. Собранная площадка, скажем так.
— Вам комфортно так работать?
— Ну, если выбирать между полным хаосом и порядком, наверное, я все же за порядок. (Улыбается.)
— Как у вас с мамой сейчас отношения строятся? В подростковом возрасте вы переехали жить к бабушке — это была конфликтная ситуация?
— Нет, это не было конфликтом — это было выходом из ситуации. Мне просто требовалась дисциплина внутренняя. Не поддержка, а именно рамки, какие-то ограничения должны были присутствовать в моей жизни. И поскольку бабушка — человек достаточно строгий, я подумала, что переехать к ней будет лучшим решением. К маме я приезжала на выходные — и это был как глоток свободы. А жизнь у бабушки — как армейская служба. (Смеется.)
— Но это был ваш выбор, да?
— Да, это был мой выбор. И, как показала жизнь, выбор был правильным. Этот год у бабушки многому меня научил, дисциплинировал, подготовил к институту и сблизил меня с самой бабушкой. Мы с ней очень подружились.
— Мама не обиделась тогда?
— А на что обижаться? Дети у бабушки — каникулы у родителей! (Смеется.) Нет, я не думаю, что она обиделась. Мама понимала, что этот шаг для меня — выход из зоны комфорта, скажем так. Школу надо было как-то закончить. И бабушка на себя взяла серьезную часть заботы и ответственности за меня. Думаю, мама очень ей благодарна. В раннем детстве бабушка с дедом тоже много со мной помогали, много путешествовали, ходили в театры, на выставки, очень много вложили в меня любви и тепла. Мне повезло в этом смысле.
— Когда мы сами становимся родителями, понимаем, что детей сложно воспитывать и наши мамы и папы — не такие уж дураки.
— Да, со временем, становясь родителем самостоятельно, смотришь на собственное детство иначе. Притом у меня был период вопросов по отношению к моим родителям, как, наверное, у многих. Не так давно он у меня закончился, пришло понимание, что родители — такие же люди, они жили в определенных обстоятельствах, со своими проблемами и сложностями, были молодыми и справлялись с вызовами судьбы, сколько было сил и возможностей. И, между прочим, неплохо справлялись. И смогли мне дать и вложить в меня очень много. Так же, как и я далеко не совершенна в своем родительстве, и, возможно, потом мои дети скажут: «Мама, есть к тебе вопросики». Я к этому готова.
— А все-таки есть некие триггерные вещи, которые вы старались не делать в отношениях со своими детьми?
— Наверное, что-то такое крупное я выделить не смогу. Во многом своих родителей я, безусловно, повторяла. Не избежала ошибок. Осознанным родителем я стала более-менее с третьим ребенком. Когда на свет появились старшие дочери, я была еще слишком молода и совсем еще непрочно стояла на ногах в жизни. Но абсолютно точно старалась изо всех сил делать все максимально для своих детей. Я не отрицаю своих несовершенств. И не скрываю их от детей, могу извиниться за ошибку. Мне кажется, они это ценят — что я не надеваю маску.
— Они уже такие взрослые: Анне двадцать один год, Анастасии — семнадцать. Хорошо ладят между собой?
— Да, они дружат, очень близки. Таков на самом деле был мой коварный замысел. (Улыбается.) Я хотела, чтобы у Ани была рядом какая-то родная душа. Хотя они постоянно выясняют отношения, порой ссорятся, они очень разные на самом деле. Но связь между ними крепкая. И мне это очень-очень нравится.
— А старшая уже заканчивает вуз?
— Нет, она еще учится, на третьем курсе. Но года два она думала, что вообще не будет поступать в вуз. Сейчас высшее образование уже не обязательный пункт программы современного человека. Многие молодые люди после окончания школы сразу идут работать, постигают профессию, так сказать, в поле — и в этом есть свой резон. Но мне показалось, что ей еще необходимо время для учебы, чтобы расширить кругозор, узнать и людей вокруг, и себя получше.
— У вашего младшего сына Владимира какие интересы?
— Он занимается в музыкальной школе — играет на скрипке. Три года ходил еще и в художественную школу, но, к сожалению, пришлось делать выбор. Совмещать два таких серьезных направления было тяжело. На мой взгляд, у него есть способности к рисованию, мне его картины очень нравятся. И перед 1 сентября я разбирала его вещи, смотрела на эти работы и думала: когда-нибудь в старости я продам эти шедевры за большие деньги. (Смеется.)
— К музыке у вас в семье особое отношение? Ваш муж Андрей Розендент — скрипач, вы — поющая актриса...
— Да, конечно, музыка — это какая-то важная часть нашего быта, в первую очередь потому, что сын учится на скрипке, и с ним все время кто-то занимается: либо папа, либо бабушка. Иногда у нас бывают даже домашние концерты. Но преувеличивать не буду — жизнь в основном состоит из более прозаичных вещей. А если я дома пою, дети меня деликатно просят этого не делать. Так что если мне надо по работе выучить какую-то песню, я иду в ванную и мешаю уже соседям.
— Вы занимались вокалом какое-то время. Что с этим сейчас?
— Кроме как в ванной, я по-прежнему пою в мюзикле «Кабаре», выступаю с моим концертом «Хорошие песни», и вот сейчас в Театре Пушкина мы готовимся к премьере музыкального спектакля «Опера нищих», более известного как «Трехгрошовая опера». Жизнь подталкивает к тому, чтобы постоянно совершенствовать навык пения.
— А кого вы играете в спектакле?
— Дженни Ягодку, или, в другом переводе, Дженни Малину. Есть в этой пьесе проститутка, которая предает главного героя. А главного героя, Мэкки Ножа, играет у нас Максим Матвеев, приглашенный артист. Максим после большой паузы возвращается на театральные подмостки — мы старались, чтобы ему было легко влиться в нашу команду. Максим невероятно трудоспособный, дисциплинированный, вдумчивый. Мы все сейчас в предвкушении премьеры (на момент интервью — прим.ред.), уже совсем скоро будем встречать зрителя. И знаете, какое-то чувство такое приятное — как ожидание праздника. Евгений Александрович Писарев, наш художественный руководитель, долго шел к этой постановке. Мы все очень серьезно готовились.
— Это классическое прочтение пьесы или будут эксперименты?
— Ну, я не знаю, насколько можно называть произведение Бертольда Брехта классикой. На самом деле там такой текст — желчный, жесткий. Музыка пробирает до мурашек. Мы надеемся, что людям будет страшно, смешно и интересно.
— Вы в Театре Пушкина служите много лет, у вас тут своя гримерная, стоят тапочки... Но далеко не все ваши коллеги разделяют любовь к репертуарному театру: это связывает, лишает каких-то возможностей в плане съемок. А в чем вы видите плюсы?
— Кстати, своя гримерная — это дорогого стоит, между прочим. Хотя я живу в ней не одна, со мной тут еще Аня Бегунова. У нас тут есть все что нужно: умывальник, диван, можно жить... А если серьезно, маятник сейчас качнулся в сторону эгоистической позиции — отстаивание границ, личные интересы ставятся на первое место. Это понятно. И, конечно, в таком контексте репертуарный театр — это обязательство, которое тебя связывает. Нужно понимать, ради чего ты готов урезать свою свободу, но зато быть частью некого сообщества. Для себя я нахожу в этом серьезные плюсы.
— Какие?
— Это ценность взаимоотношений — точно так же, как мне кажется, в браке. Ведь, с одной стороны, ты в чем-то не свободен. Порой хочется, чтобы тебя оставили в покое и дали на диване с книжкой полежать. Но это желание возникает и проходит. Мы друг друга развиваем, обогащаем, взаимодействуем, поддерживаем. И в театре ты всегда находишься в тренинге, в творческом неспокойствии. На мой взгляд, это иллюзия, что артист может сам по себе развиваться. Единицы только, наверное, на это способны. Артист обогащается за счет театра — за счет партнерства, новых режиссеров, нового материала, разных проб, ошибок, успехов, производственных необходимостей. Ну и потом, я просто люблю наш театр, мне приятно и интересно с этими людьми. На мой взгляд, это привилегия — быть в таком большом коллективе, идти нога в ногу. Мы же восхищаемся, когда какая-нибудь футбольная команда слаженно играет или когда звучит оркестр.
— Вам не встречались такие партнеры, которые пытались перетянуть одеяло на себя?
— В театре? Наверное, встречались. Я не обращаю на это внимание, стараюсь заниматься своей работой. Безусловно, если кто-то играет главную роль, это его партия, нужно уступить дорогу.
— Сейчас вы еще выступаете как стендапер. Наверное, ощущения другие, нежели в театре?
— Стендапом это можно назвать с натяжкой: я сделала свой концерт «Хорошие песни». Он состоит не только из песен, там есть некие рассказы о себе шутливого характера. Это был шаг, на который я должна была осмелиться внутренне. Когда служишь в труппе театра, ты человек в некотором смысле зависимый, подневольный. Тебе говорят: «Приди во столько, сделай то-то». И ты просто стараешься хорошо выполнить свою работу. А когда сам становишься инициатором некоего действия, отвечаешь за процесс полностью. Это другая ответственность. Моноспектакль — это серьезная профессиональная ступень, ведь полтора часа нужно одной удерживать внимание аудитории. Это опыт, который я нарабатываю, повышение квалификации своего рода.
— Театральную премьеру обсудили — давайте поговорим о кинопремьере «Арсеньев», которая выйдет на телеканале «Россия». Ваша героиня — девушка из знатного рода, петербурженка, последовала за мужем на Дальний Восток. Наверное, сейчас такая ситуация вряд ли возможна...
— На самом деле Анна, моя героиня, ждала другой жизни. И эти ожидания не совпали с реальностью — в этом заключался конфликт. Она не понимала своего мужа. Думала, что ситуация временная: сейчас они поживут немного на Дальнем Востоке, а потом вернутся в столицу. Но Арсеньев хотел совсем другого. Его, этнографа, исследователя, не интересовала спокойная жизнь в Санкт-Петербурге. Он был увлечен своим делом. Поэтому их цели глобально не совпадали, и союз не был гармоничен.
— Какую историю о своей героине вы хотели рассказать?
— Вы знаете, там было кому рассказывать историю: и режиссер замечательный — Дмитрий Киселев, и прекрасный Евгений Миронов, который глубоко погрузился в эту роль, в этого человека. Фильм на самом деле приключенческий, он не про семейную жизнь. У Арсеньева было две женщины, два брака. И первая жена, Анна, была большим обстоятельством его жизни. Я старалась, чтобы это обстоятельство было живым, любящим и каким-то оправданным, скажем так.
— С Евгением Мироновым вы не впервые работаете вместе?
— Нет. В фильме «Время первых» я тоже играла жену его героя, космонавта Леонова. И у нас еще есть совместные работы чтецкие. Евгений Витальевич — это чудо, с ним всегда хорошо.
— Вы человек, не только преданный одному театру, но и, как говорили сами, много лет влюблены в своего мужа. Что надо делать, какие дрова подкидывать в семейный очаг?
— На самом деле я не знаю. (Улыбается.) Мне кажется, нет готовых рецептов счастливой семейной жизни. Может, мне просто повезло, и мы с Андреем много лет вместе гармонично сосуществуем. У нас есть общие жизненные цели, и мы помогаем друг другу в их достижении, справиться со всем этим ворохом задач, планов, обстоятельств. У нас у каждого много работы, большая семья, трое детей, наши замечательные мамы, огромное хозяйство. И в этой лодке мы команда, мы друг друга поддерживаем.
— Как вы к быту относитесь — не тяготит?
— Хорошо отношусь. Все, что связано с этим «жить жизнь», я люблю. Но, наверное, если бы занималась только домашним хозяйством, я бы с ума сошла. Перед 1 сентября мне пришлось погрузиться в быт просто безжалостно, я бы сказала. Мы делали ремонт в Володиной комнате и с утра до ночи с мужем что-то чистили, чинили, прибивали. У меня есть помощница по хозяйству, но так сложилась ситуация, что она попала в больницу. Утром я была уборщицей и прачкой, потом наряжалась и пела в театре, потом опять ехала домой разбирать завалы. И это было тяжко, но тем не менее мы потихоньку все разобрали, и сейчас очень приятно находиться в доме. Еще и на даче как раз был сезон.
— Давно вы увлеклись садоводством?
— Да у меня нет садоводства, честно скажу. Я бы с удовольствием этим занималась. Очень люблю нашу дачу. Это приносит мне радость и вдохновение. Будь у меня больше свободного времени, я бы выращивала овощи в теплице, полола грядки. Сейчас максимум, что я могу позволить себе при той занятости, что имею, — это нечто вроде английского сада, где есть газон, деревья, несколько кустов малины и смородины. Когда я стану такая же богатая, как Дэвид Бекхэм, я тоже буду хвастаться своим урожаем, не сомневайтесь.
