— Костя, мы с тобой делали интервью пять лет назад, хотя мне не казалось, что это было так давно. А в каких отношениях ты с такой субстанцией, как время? Чувствуешь ли его и в обыденном и в глобальном смысле?
— Да, в целом я как будто поймал какой-то ритм и органично в нем существую. Как правило, никуда не опаздываю, у меня все четко. Но вы хороший вопрос задали. Про время можно много рассуждать, потому что в глобальном смысле оно страшным образом ускоряется. Мы все это замечаем, чувствуем. И тут две стороны медали. С одной стороны, мы так ощущаем, потому что живем в бешеном ритме, происходит большое количество событий, поглощаем много информации. А с другой, все зависит от конкретного момента, ведь, наверное, любой человек скажет, что школьный период — просто бесконечный, необъятный. Учеба в институте по факту короче, и тем не менее это тоже длинная, очень внятная дистанция. Когда на четвертом курсе ты вспоминаешь первый год, тебе кажется, что это было очень давно. А вот прошло десять лет после выпуска, и ощущение, что ты окончил институт недавно. Кто-то говорит, что мы так чувствуем от того, что все стало однообразным. Но нет, у меня за эти десять лет произошло столько всяких событий, и я узнал и попробовал столько нового... Все говорят, что с возрастом время еще быстрее движется. И сейчас, к своим тридцати четырем годам, ты как будто уже прожил большую часть жизни, потому что-то время, которое долго тянулось, ощущал как длинный период, а дальше все побежит еще быстрее. Через пятнадцать лет мне будет пятьдесят. И если раньше я думал, что пятнадцать лет — целая вечность, то сейчас понимаю, что, в общем, это достаточно близко. Я хорошо помню рождение Ульяны, а сейчас ей уже десять. Вижу, как быстро она меняется, и понимаю, что всего через восемь лет она будет совершеннолетней, то есть абсолютно взрослым человеком. А что такое восемь лет... они пролетят мгновенно, ты не успеваешь следить за сменой Новых годов. Я зарефлексировал по поводу ускорения времени, но думаю, что если бы все годы тянулись, как в детстве, мы бы к своим пятидесяти уже страшно уставали от жизни. Может быть, есть в этом какая-то тайна и божественный промысел.
— Говорят, что чужие дети растут быстро, и тем не менее не верится, что Ульяне уже десять. Какая она сейчас? Как вы с ней общаетесь?
— Она очень быстро взрослеет и как будто уже старше своих лет, очень сознательная. У нее есть подружка, которой тринадцать, и они общаются как ровесницы. У меня ощущение, что у Ульяны даже начинается пубертат, становится сложновато, тяжеловато местами, проявляется характер. (Улыбается.) Это уже не просто маленький человек. И мы можем классно общаться на очень глубокие, интересные темы.
— У вас с ней появились общие интересы?
— Общие интересы с родителями — это все равно, мне кажется, некая условность. Но мы любим активное времяпрепровождение, когда можно куда-нибудь высоко залезть и прыгнуть в воду или на дерево забраться, что-то опасное сделать. Тут мы всегда друг друга поддерживаем.
— Получается, Ульяна — такая пацанка?
— Нет, она, конечно, девочка, но абсолютно бесстрашная.
— Даша знает про ваши прыжки и прочее?
— Думаю, что знает. Но она сама не может дочь в подобном поддержать. Поэтому это будет наша с Ульяной зона интересов.
— А кроме этого, куда вы ходите, ездите вместе?
— Чаще всего мы с ней ходим в храм.
— Ей это интересно?
— У нее там много друзей, подруг, и мне кажется, что недавно она стала задавать достаточно осознанные вопросы, и мы можем об этом поговорить.
— А есть что-то для чисто детской радости: кафе, кино, аттракционы?
— Она обожает воду. Куда ни приедем, везде пытается залезть туда. Вот недавно были на съемках у моей девушки, там есть река, и Ульяна чувствовала себя просто счастливой.
— Ты несколько лет назад начинал учиться у Владимира Хотиненко на Высших режиссерских курсах. Окончил их?
— Нет. Я поступил в феврале двадцатого года, а потом начался COVID-19, дальше еще что-то случилось. Но я много лет работал в продакшене, снимал клипы, документальное кино, короткие метры. И сейчас пишем сценарий полного метра и готовимся к съемкам короткого.
— А почему возникло такое желание? Есть какая-то нереализованность в актерской профессии или захотелось самому придумать историю и постоять у руля?
— У меня всегда было желание создавать что-то самому и полностью брать ответственность на себя, а не участвовать в этом как исполнитель. Просто сейчас все упростилось, а в тот момент, когда я поступал в институт, бытовало мнение, что на режиссуру нужно идти после тридцати, лучше тридцати пяти, когда ты уже что-то понял про жизнь. В этом есть какая-то правда, и я даже рад, что тогда не ринулся и накопил некий опыт. Пришло понимание того, какие темы меня волнуют, а можно ведь снимать по инерции, что удручает. Мне хочется сохранить гигиену профессии. Я к этому отношусь серьезно.
— Ты будешь снимать полный метр без роли для себя?
— Конечно, да. Мне интересно работать с актером, а не с самим с собой.
— А актерская профессия тебе совсем не наскучила? Ни минуты выгорания или усталости от нее?
— Я уже в актерской профессии, мне кажется, прошел через все кризисы и сейчас нашел гармонию. В 2020 году у меня был кризис, и я стал работать в театре, много спектаклей выпустил. Но все равно еще были внутренние проблемы. И я пошел в компанию своего друга, Алексея Голубева, где и работал как режиссер. Я нашел баланс: у меня немного театра, достаточно съемок и всегда есть возможность заниматься своим кино, не считая клипов, потому что их заказчики есть. То есть у меня три составляющих, где я могу проявляться как творческая личность. И благодаря этому я не устаю от одной стихии.
— А ты вообще азартный человек?
— Любой человек в нашей профессии, мне кажется, азартный. Чтобы преодолевать все трудности и выходить на сцену, необходимо быть таким. В последнее время я полюбил водные и снежные виды спорта, такие как серфинг и сноуборд. Наверное, для такого времяпровождения тоже нужен азарт. Раньше мы часто собирались с однокурсниками и с друзьями и играли в баскетбол, последнее время это случается все реже и реже. Но в буквальном смысле я думаю, что не азартный. Правда, я никогда не играл в азартные игры. Так что может оказаться, что я и азартный, просто не знаю этого. (Смеется.)
— Съемки клипов приносят тот же заработок, что и актерская работа в кино, или ты жертвуешь деньгами в пользу внутренней гармонии?
— Съемки клипов приносят меньше денег на данном этапе. Но сейчас я их на время отложил, потому что подряд снимал много, немножко устал. Конечно, работа над коротким метром или написание сценария для полного метра не приносят пока ничего, да и театр совсем не про деньги. Поэтому пока я зависим от съемок в кино, но я не слишком сильно концентрируюсь на деньгах. Мне достаточно своего базового минимума.
— Какие потребности он должен покрывать, чтобы тебе было комфортно?
— У нас же проектная работа, и когда появляются съемки, появляются деньги, и ты можешь себе позволить что-то купить. Но я умею переходить на экономный режим. Должны быть деньги на еду, и этого в целом достаточно.
— Не покупаешь какие-то дорогие вещи в это время?
— Да я их вообще не покупаю. Я очень люблю машины и раньше достаточно часто их менял. Но последние пять лет мы, все дети, строили родителям дом, и туда уходила большая часть средств. Поэтому я долго не менял машину. Но и к этому я в принципе утилитарно отношусь. То есть не было возможности, ездил на старой машине, и меня это не угнетало. Сейчас купил новую, уже с двигателем была проблема.
— Ты упомянул слово «ответственность». На твой взгляд, актерская профессия — безответственная или все же не совсем, потому что она предполагает коллективное творчество?
— Актерская профессия безответственная. И поэтому у людей, которые активно занимаются ею, к какому-то возрасту возникает профдеформация. Мы мало чего решаем в кино. Там очень узкая зона ответственности у актера. Не ты решаешь, какой у тебя график, во сколько ты встаешь, тебя забирают на съемки, встречают, ведут на грим-костюм, потом в кадр, на обед, в конце смены вызывают машину, отвозят домой, пишут, во сколько нужно завтра встать, еще и проверят, встал ли ты. (Смеется.) И это не может не влиять на личностные качества и приводит к достаточно неприятным, иногда страшным последствиям, чего я очень боюсь. Поэтому стараюсь разбавлять актерскую деятельность чем-то еще. У многих профессий есть деформации. И вот в актерской, особенно для мужчин, у которых ответственность — это базовая настройка, она исчезает. Если женщина может себе позволить какую-то ведомость и безответственность, что может выглядеть даже обаятельно, то для мужчины это совсем необаятельно. Мы все знаем примеры актеров, долго находящихся в профессии, когда уже не очень понятно, мужчины это или женщины.
— Но в театре, я считаю, все-таки у актера больше возможности проявить какую-то ответственность.
— Конечно. В театре, если ты играешь большие роли, на тебе все-таки много ответственности, потому что все, что происходит на сцене, тебе, в общем-то, делегируется. И даже в репетиционном периоде, хотя и театр тоже этим страдает. Там тоже много каких-то порочных проявлений безответственности, но, безусловно, не как в кино.
— Как думаешь, если бы ты не поступил в театральный институт и на второй год, стал бы еще пробовать?
— Я бы пошел в армию. Думаю, что после этого моя судьба по другой линии пошла бы. Скорее всего, я бы забил на актерство, потому что во мне не было твердого убеждения, что это мое. Наверное, после армии я бы сразу поступал на режиссуру. Хотя сложно рассуждать гипотетически.
— Ты говоришь, что любишь пробы. А у тебя не возникает ощущение некого экзамена? Или ты их любил в школе и в институте?
— Я не люблю экзамены, но никогда не относился к пробам как к экзаменам или к соревнованию. Я знаю профессию изнутри достаточно глубоко и поэтому все-таки, наверное, прихожу на них как на деловую встречу. У меня своя зона ответственности, у режиссера — своя. Это нормальный рабочий процесс.
— Что для тебя сейчас является определяющим, чтобы дать согласие на проект? Изменилось ли это по сравнению с тем, что было лет десять назад?
— Конечно! Десять лет назад у меня только родилась дочь, я недавно окончил институт и брался за любую работу. Сейчас могу себе позволить паузы, выбирать, зарабатывать деньги другим способом, как уже сказал. Слава богу, чувствую себя более свободным. А выбор зависит от многих причин. И хотя сценарий первостепенен, он может быть не самым интересным, но я работал с этим режиссером и знаю, что мне будет радостно и хорошо с ним снова, или понимаю, что хочу попробовать себя в этом жанре или в такой роли. Огорчает, что у нас в основном продюсерское кино. И ты общаешься с режиссером на пробах, он соглашался снимать кино на одних условиях, а потом оказывается, что это не так. Если он начинает упираться и хочет что-то менять в сценарии, меняют режиссера.
— Бывало, что ввязывался в один проект, а начинал работать и думал: «Засада». Если да, как с этим справлялся?
— Ох, бывало, конечно. Справлялся по-разному. Раньше на меня это сильно влияло психологически. Я начинал болеть, было очень тяжело, и я зарекался идти в подобные истории. А с возрастом начинаешь мягче ко всему относиться. Появляется понимание, что и это пройдет, даже в каких-то кризисных ситуациях. Поэтому сейчас, когда что-то не так, все равно получается находить позитивные моменты.
— Костя, должно выйти несколько фильмов с твоим участием: «Мэтч», «Клятва Гиппократа», «Девятая планета». Что тебе особенно интересно увидеть самому?
— Хочется посмотреть «Девочки учатся бриться» и «Я побежал». И в том, и в другом проекте у меня небольшие роли, но мне очень интересно увидеть результат, как и в «Девятой планете» — фантастической истории, так и в психологической «Клятве Гиппократа».
— Твой герой из «Клятвы Гиппократа» — самоуверенный талантливый хирург. Как мне кажется, эта черта присуща и твоему персонажу из вышедшего сериала «Тысяча «нет» и одно «да».
— Если посмотреть на этих двух героев, может показаться, что они похожи, но я играю совершенно разных людей. Хотя действительно они близки по темпераменту и определенным чертам. И «Клятву Гиппократа» мне прежде всего интересно посмотреть, чтобы увидеть: получилось ли у меня развести этих героев, которые на самом деле где-то рядышком.
— В институте тебе говорили о несоответствии внутренних и внешних данных: обаятельный красавец, этакий победитель, а внутри неуверенный в себе, даже зажатый. Как сейчас себя ощущаешь?
— Мне кажется, я остался таким же зажатым и неуверенным, просто научился это как-то маскировать. Нашел краску более уверенно го человека и ею пользуюсь. (Улыбается.) Но в работе я давно не чувствовал какого-то зажима, неуверенности. А вот общаться мне по-прежнему очень тяжело бывает.
— А как тебе было в школе в этом плане?
— О, начальная школа была каким-то страшным, тяжелым временем. Но в классе седьмом-восьмом я стал конкурентоспособен в этой среде. (Смеется.)
— Каким образом, что изменилось?
— Я ассимилировался. (Улыбается.)
— При твоей неуверенности повлиял ли на тебя развод? Этот опыт облегчает твою сегодняшнюю жизнь в отношениях с девушками или, наоборот, стало сложнее? Не знаю, что у твоих сестер и брата, но родительская семья — крепкая, дружная, единственная. А вот у тебя с первого захода не сложилось.
— Кстати, ни сестры, ни брат тоже пока не разводились.
— То есть как ты один артист среди математиков, так и в этом смысле отличился.
— Да, только я разведенный. Но у меня после развода очень небольшой опыт отношений. Я долго наслаждался одиночеством. В какой-то момент даже подумал, что уже до конца жизни будет так. Я тяжело шел на контакт. Мне было очень хорошо одному, и, собственно, поэтому ничего и не складывалось ни с кем. Это был довольно внятный период, который всю жизнь будет греть меня. Мне кажется, я с тоской буду вспоминать о том времени. ( Смеется.) Но сейчас я уже достаточно давно в отношениях.
— Что такое давно?
— Почти три года.
— Ты не так давно на вопрос о личном отшутился, что у твоей девушки рост 170 и голубые глаза. И я тут же поняла, что это Ксения Трейстер, с которой ты снимался в сериале «Тысяча „нет“...» и работаешь вместе с ней в Театре Вахтангова.
— Да, это так.
— А вы познакомились в театре?
— Да. Долго не пересекались, ибо не было совместных проектов. А потом случилась «Повесть о Сонечке».
— Кстати, ты еще сказал, что Ксения умеет заразительно смеяться. Тебе эта черта важна в девушке? Возможно, это ключ к гармонии в отношениях?
— Это важно не только в женщине, но и вообще в людях. В первую очередь ценю легкость и умение радоваться жизни. Эти качества можно умножать друг в друге. Но если они есть изначально. Мне кажется, никто не сможет сделать несчастную женщину счастливой.
— Тебе не очень присущи пессимистичные и депрессивные нотки, несмотря на склонность к рефлексии в профессии?
— С пессимистичными нотками я просто борюсь всеми возможными способами, потому что весь мир сейчас болен этим. Все боятся, тревожатся со всеми вытекающими. Я, конечно же, не уникальный человек, на меня это тоже влияет, и часто ловлю тревогу, какое-то уныние, но в целом справляюсь.
— И как практически борешься?
— Природа. Движение. Люди. И, конечно, духовная жизнь. Три составляющих, связанных между собой.
— А духовное развитие — это что для тебя?
— Это духовные практики, молитва, пост, церковное служение. Я служу алтарником, чтецом в храме.
— Давно служишь?
— Достаточно давно. И я не открывал для себя новые горизонты, я с детства помогал папе в храме. Просто сейчас стал это делать регулярнее.
— Как ты все это успеваешь, не знаю. Как ни крути, и съемки, и театр, и с дочкой, и семьей общаешься. Кстати, твои две сестры жили в Европе, сейчас все так же?
— Одна сестра вернулась, потому что хотела, чтобы дети в русской школе учились, другая пока там.
— А ты ездишь туда сейчас?
— Вот недавно первый раз съездил, хотя сестра там уже больше десяти лет, но все время они сюда приезжали.
— Другие бы уже триста раз побывали, когда есть возможность поехать к родному человеку в хорошее место. А ты опять же какой непрактичный и не меркантильный.
— Не знаю, наверное. Ну, вот я съездил, был рад увидеться с сестрой проехался по Европе. И скажу честно, у меня нет желания туда возвращаться. Я в целом люблю путешествовать, но Европа как направление меня никогда особо не привлекала. Я по работе побывал в Марокко, и это меня очень впечатлило, хочется съездить еще в Африку. Много путешествовал по Азии, тоже интересно. А в Европе я был во многих странах, и сейчас, к примеру, проезжали через четыре города, и уже перестаешь один от другого отличать, все достаточно однообразно.
— И ни одна европейская страна или город тебя не впечатлили?
— Главное, что я не чувствую себя там уютно и в безопасности Нельзя оставить машину, тебе разобьют стекло, нельзя вечером в какой-то район идти, нельзя чуть-чуть скорость превысить — придет дикий штраф, нельзя припарковаться у магазина. Куда ни ткнешься — все нельзя. А здесь я чувствую себя свободно и безопасно.
— Чего бы ты хотел достичь или иметь к пятидесяти годам и в профессиональном, и просто в жизненном, бытовом смысле?
— Я бы хотел в первую очередь сохранить ту внутреннюю свободу, которая сейчас у меня есть и которой я дорожу. А вообще я в этом плане приземленный человек. Не мечтаю ни о домах, ни о ролях.
— А сколько детей гипотетически хотел бы иметь к этому возрасту?
— Появление нового человека на свет — это тайна, к которой на самом деле мы имеем опосредованное отношение. Так что нет смысла ни планировать, ни рассуждать на эту тему.
— Для кого-то счастье связано с самореализацией в профессии или в семье, в детях или во всем этом вместе. А для тебя?
— Юрий Арабов говорил, что счастье — это миф, который родил западный кинематограф. Счастья нет на Земле и быть не может. Но нужно жить радостно, потому что жизнь — это Божий дар. И я считаю, что радость не зависит от таких вещей. Она идет от наличия самой жизни.
— А ты считаешь, что даже в самые неблагоприятные периоды жизни, когда случается что-то тяжелое, нужно находить моменты для радости?
— Я думаю, что такие периоды, ты это потом понимаешь, были самыми важными в твоей жизни, потому что тогда Бог был ближе всего. И ты тоскуешь по ним.
— Ты просто о жизненных трудностях?
— Нет, я про трагедию.
— Как это возможно?! Даже что-то радостное и веселое становится в такие периоды не таким, да и позже в воспоминаниях все самое светлое с оттенком тоски и печали.
— Радость в этом мире всегда с оттенком тоски. Какая-то безграничная радость — явно нездоровая, глупая или это радость какого-то опьянения, эйфории — страшная, которая всегда ведет за собой крах. Какая может быть безграничная радость в мире, в котором все умирают? Остается жить сегодняшним днем и радоваться малому и простому, в общем, тому, что есть. Вот как-то так.
