Павел Чинарев — обладатель брутальной внешности, изрядно приправленной обаянием. Портрет дополняют отменное чувство юмора и самоирония. Пообщавшись с актером, мы познакомились с термином «ипомодернизм», а также убедились, что после сорока начинается все самое интересное. Об этом и многом другом — в эксклюзивном интервью журналу «Атмосфера».
— Павел, над чем сейчас работаете?
— Снимаюсь у Владимира Бортко в сериале «Сталин». Играю Василия Сталина. Параллельно идет «Петровка, 38» Сергея Гинзбурга, и готовлюсь к главной роли в сериале, который будет называться «Личное дело».
— На Василия Сталина проходили пробы?
— Нет, была личная встреча, и Владимир Владимирович сразу же утвердил меня, потому что, по его словам, он давно хотел поработать со мной.
— Вам это дает какие-то внутренние бонусы, с которыми приступаете к работе?
— Нет, с пробами или без — мне совершенно все равно. Я не жду от жизни чудес и привилегий. Ну, утвердили без проб — хорошо, значит, заслужил своей работой, что-то кому-то доказал. Но я не чувствую никакого превосходства в этом смысле и не думаю, что меня сейчас начнут на руках носить. И на съемочном процессе этот факт никак не отражается, в том числе на контакте с режиссером.
— А в принципе атмосфера любви и доверия сказывается на качестве вашей работы?
— Я значительно хуже работаю в атмосфере негатива. Бывает, режиссер любит зарядить конфликт, чтобы замотивировать артиста. Меня это совершенно не стимулирует. Напротив, я злюсь, а злобу ощущаю как разрушительную, а не созидательную энергию. То есть результата я в любом случае добьюсь и сделаю то, что от актера Чинарева хотят, но если честно, мне, конечно же, проще существовать в доверии и любви.
— Сегодня часто ругают театральные вузы за то, что культурный бэкграунд выпускников — максимум пять-десять лет и что актеры выходят с плохой техникой речи, не умеют двигаться. На ваш взгляд, талантливый человек будет играть лучше, если он больше знает и, соответственно, глубже понимает роли?
— Конечно же, чем больше насмотренность и начитанность артиста, тем полифоничнее его работа, то есть в его палитре много красок или карандашей, которыми он рисует. Но это не вопрос к современному образованию. Ничем не отличается интересующийся человек 2026 года выпуска от интересующегося человека выпуска 1976 года, если у него есть желание развиваться. Почему мы всегда говорим, что актер интересен как личность? Потому что личности есть что сказать.
— Сегодняшние студенты, об этом говорят и режиссеры, и сами мастера курсов, знают все старое западное кино и не знают наш золотой фонд. Но ведь так не должно быть. Хотя никто не умаляет мировые шедевры.
— Никто никому ничего не должен. И нет единого стандарта в образовании, и если ты что-то не смотрел, не значит, что не сможешь сделать роль. Бывает, режиссер советует посмотреть то-то и прочитать то-то и то-то. Не проблема, если ты это не читал и не смотрел. Проблема, если ты говоришь: «Зачем? Я не хочу. Буду делать все с чистого листа».
— Что вам как актеру дало образование?
— Учеба в Санкт-Петербургской театральной академии в первую очередь дала мне ощущение, что я ничтожество, и колоссальное сомнение в своем актерском таланте и в своих силах. И это очень помогает. Я никогда не бываю на сто процентов доволен результатом. И вообще я считаю, что в нашей профессии достаточно глупо и пошло говорить: «Вот это было круто! Вот это я сыграл!» Что касается непосредственно актерской игры, технического оснащения, то театральное образование дает очень мало. Дает определенный опыт, умение общаться с партнерами. Например, я пришел в академию и вообще не умел танцевать. И после окончания не затанцевал. Просто появилось понимание истории танца и каких-то базовых вещей. Или у меня как был голос с сипотцой, так и остался. Большое заблуждение, что ты из института выходишь бриллиантом. Им ты можешь стать, приобретая опыт. Слава богу, что есть старшие партнеры, талантливые артисты. Вот они дают тебе возможность расти в профессии в техническом плане.
— А как же система Станиславского — основная в наших вузах?
— К системе нужно попроще относиться, хотя у Станиславского, безусловно, есть интересные мысли, как и у других, например у Михаила Чехова. Но система — не панацея, она вторична, вот в чем дело. Поэтому стоит прислушиваться к себе. Хотя эти различные методы, на которых строится система, работают на какие-то вещи, которые должен иметь или воспитать в своей базе актер. Человек становится внимательным к деталям, к пространству, к своим чувствам. Они все полезны. Но нельзя зацикливаться на одной. Нужно уметь приспосабливаться к разным системам, прислушиваясь к себе, наблюдая, на что откликается организм.
— Вы не выходили на сцену во время учебы? Например, у Табакова студенты с первых курсов играли в спектаклях, сначала в массовых сценах, потом он некоторым и большие роли доверял.
— Ну, я за время обучения все время занимался одним и тем же великим произведением, но совершенно не подходящим мне как артисту. Для меня в шестнадцать лет не было роли в романе Гроссмана «Жизнь и судьба». Невозможно, на мой взгляд, в этом возрасте играть командира дивизии или академика, физика-ядерщика. Есть артисты, которые любят дойти до театрального вуза и посидеть в своей старой аудитории. Вот я на пушечный выстрел не хочу приближаться к альма-матер. Мне хочется забыть свою учебу.
— А какое ощущение у вас сейчас от места вашей приписки, то есть от МХТ? Вы же долго называли себя фрилансером.
— Мне горько, честно говоря, что фриланс ушел из моей жизни. Я себя чувствовал немножечко свободнее в таком качестве.
— Так почему решились в труппу театра? Предложение, от которого невозможно было отказаться?
— Просто когда Константин Юрьевич Хабенский стал художественным руководителем, мы вдруг в какой-то абсолютно частной беседе решили: зачем, собственно говоря, мне переплачивать и почему бы не повесить на меня вводы в какие-нибудь спектакли, раз уж я так давно выхожу на эти подмостки? (Смеется.) Для меня честь стоять на сцене МХТ. И это, признаюсь, потешило мои амбиции, что все-таки позвали. Лет двенадцать-пятнадцать я играл в МХТ в качестве приглашенного артиста. Хотя одно время числился и в штате, но был уволен за съемки в кино.
— Расстроились тогда?
— Да нет. Прекрасно помню тот день. Я шел в «Ленком» на репетицию «Бориса Годунова» и думал: «Нужно будет после забежать забрать документы». И на меня грустно смотрели коллеги в театре, а я не считал это событием. Я продолжаю свой путь и в театре, и в кино — и верю только в себя и свои силы. И не сильно верю в знамена. Я, знаете, не Любшин и вряд ли смогу когда-то стать брендом МХТ.
— Друзья, появившиеся там, остались в вашей жизни после ухода?
— Конечно! При чем здесь театр? Это люди, с которыми образовалась какая-то личностная человеческая связь.
— А что такое для вас друг?
— Человек, с которым я мог бы поделиться такой информацией о своей жизни и своих проблемах, которой не поделился бы с другими.
— Есть друзья не из этого актерского мира?
— Конечно, например, друг детства из нашей дворовой компании. У нас куча тем, которые можно обсудить. Мы смотрим одни фильмы, слушаем одну музыку, делимся впечатлениями от прочитанных книг, обсуждаем много чего и сплетничаем о других людях. (Смеется.)
— Классно, что вы искренне говорите, что сплетничаете, потому что нормально, на мой взгляд, поговорить о других.
— Это важный момент в дружбе — обсуждать других.
— А близкая дружба для вас, по сути, любовь?
— Мы можем употребить слово «любовь» в этом контексте. Я нормальный русский человек, поэтому почти все мои друзья в основном мужчины. И там не присутствует никакая похоть.
— «Почти все мужчины» — значит, есть и женщины? Но, как говорит Астров в «Дяде Ване», «женщина может быть другом мужчины лишь в такой последовательности: сначала приятель, потом любовница, а затем уж друг».
— Я согласен в этом смысле с Антоном Павловичем. Но все-таки пытаюсь быть человеком XXI века и дружу с некоторыми женщинами.
— Вы недавно говорили, что были в психологической терапии и общение с профессионалом, когда ты можешь поделиться сокровенным, для вас хорошая перезагрузка. А зачем вам это, если есть близкие друзья?
— Потому что есть темы, которыми не можешь поделиться даже с друзьями. Сейчас я не в терапии. На тот момент у меня была потребность в этом. Смысл и задача работы с психологом была в том, чтобы примириться со своими демонами, а не победить их.
— Актер, в принципе, и сам должен разбираться в своих героях, в мотивациях их поступков. При этом слышали ли вы, что сейчас ваши коллеги ходят разбирать роли к психологам?
— А есть артисты, которые заливают сценарий в нейросеть и просят искусственный интеллект показать возможные теневые стороны персонажа и различные варианты его поведения. И это работает не хуже психолога, поверьте.
— А вы сами пробовали?
— Да, и это очень интересно. Искусственный интеллект мощно помогает разобрать роль. Он дает тебе большое количество вариантов, а ты мог что-то забыть, о чем-то не подумать. Но ты не слепо следуешь искусственному интеллекту. Это просто классная подсказка.
— Вы не раз говорили, что для вас один из самых главных страхов -страх остаться без работы. Сейчас все то же? Понимаю, что речь о кино и заработках, и все же в МХТ нормальная зарплата, я имею в виду, что в паузах можно продержаться.
— Ой, нет, театральная зарплата — это ни о чем. Я артист ведущего театра страны. Меня узнают люди на улицах. Вы что, хотите, чтобы я на велосипеде ездил на работу или на самокате? Я говорю просто о естественных потребностях, которые должны закрывать базовый минимум, а мой базовый минимум должен соответствовать среднему жителю района Третьего транспортного кольца.
— То есть в базовый уровень московского артиста входит приличная машина?
— Да, но сегодня это не «Мерседес», а, например, подержанная «Хонда» из Китая с пробегом тридцать тысяч километров, в неплохом состоянии и за пять миллионов рублей. Вот что такое приличная машина для русского человека. Как ты можешь за такую цену купить ее, если у тебя зарплата сто тысяч в месяц? Да и двести не спасут. Тут простая арифметика. Поэтому приходится соглашаться на странные роли в кино, иногда давать мастер-классы, например, для политика, который хочет быть артистом. Недавно человек, который любительски занимается театром, попросил дать ему мастер-класс. Я отказывался, говорил, что ничему не смогу научить его, потому что обучение — это практика, и что не смогу дать мастер-класс по сценическому движению, технике речи, могу просто разобрать его роли. Нужно ли мне это было? Нет. Я не хотел поделиться с чужим человеком каким-то своим профессиональным опытом. Я не из тех людей, которые в двадцать восемь лет проводят творческие вечера. Мне в сорок не с руки собрать людей и сказать: «Я запомнился вам по таким-то ролям, а сейчас давайте поговорим обо мне». Я в этом смысле человек скромный. И мне было тяжело дать мастер-класс, но нужны были деньги. Человек, кстати, остался очень доволен и сказал, что зря я этим не занимаюсь.
— Если вам одновременно предложат безумно интересный сценарий и роль у прекрасного режиссера, но в малобюджетке, и параллельно — огромный проект, очень посредственный, но с большим гонораром, что выберете?
— Большой гонорар. Если у меня лежит какая-то сумма на счете, тогда смогу отказаться в пользу творчества. Но, скорее всего, выберу большой гонорар.
— Значит, есть цель — финансовая подушка безопасности, которая давала бы вам большую свободу?
— Есть такая цель. Как сказал мне на днях один режиссер: «Мы с тобой, братан, ипомодернисты». Ипомодернизм не имеет никакого отношения к лошадям, это наличие ипотеки. Поэтому, конечно же, я выбираю спокойное будущее, а для человека, который живет в столице, финансовая стабильность — это и есть спокойное будущее. Я не настолько фанатично отношусь к профессии, чтобы сказать: «Ну ничего, побуду с голой жопой, но зато, когда границы откроют, может быть, я в Канны поеду, там меня все ждут».
— Вы стараетесь узнать о партнерах в предлагаемом вам проекте?
— Безусловно, важно понять, с кем ты будешь работать. Если тебя ждут совсем не твои люди — это основополагающий фактор, чтобы сказать «нет». И наоборот, когда ты с ребятами прошел огонь, воду и медные трубы. Речь и о партнерах, и об операторском цехе, и художественном, и, конечно, о человеке, который стоит у руля. Это же коллективное творчество.
— А вы смотрите работы режиссера, которого не знаете?
— Обязательно. Даже когда я просто иду на спектакль незнакомого режиссера или собираюсь смотреть фильм, стараюсь чуть-чуть заранее оценить его творчество. А с предложением — тем более. Иначе ты просто можешь попасть в глупую ситуацию. Слава богу, у меня есть какой-то пул предложений, что позволяет делать определенный выбор. Я вообще люблю свою профессию. И мне очень нравится театральная жизнь. Речь не только о моих спектаклях. А в нашем театре хороший процесс происходит. Иногда странный, иногда неуместный, но чаще успешный и прекрасный. И это дает мне силы.
— А вам важна в театре обратная связь?
— Я еще очень активно работаю музыкантом. И, если честно, с точки зрения диджея Чинарева и электронной музыки, которую он создает, я получаю такую обратную связь, которая никогда не сравнится с тем, что происходит в театре. Понятно, что это разная публика, но поверьте, когда ты играешь на танцпол в пять тысяч человек и потом возвращаешься к залу на семьсот мест... Поэтому театром я занимаюсь в первую очередь для себя, а не для публики и не для обратной связи.
— В сухом остатке есть фильмы, спектакли, которые вы могли бы смело показать человеку, который не знает вас, например, западному крутому режиссеру?
— У меня нет таких ролей, которыми я безумно горжусь. Есть какие-то локальные, маленькие успехи, моменты, которые меня более-менее удовлетворяют. И не потому, что я плохо работаю. Невозможно сыграть хорошую роль в очень среднем спектакле. Это так не работает.
— Как мне говорил Сухоруков: «Когда артист заявляет, что спектакль или фильм — дерьмо, но он-то круто сыграл, такого быть не может, потому что и он тогда будет попахивать тем же».
— Совершенно верно. Буквально вчера с Виктором Ивановичем замечательно провели время на площадке. Он большой артист и прекрасный человек, дико интересный и фонтанирующий, не берегущий, кстати, себя эмоционально вообще никак даже в жизни.
— А вы сталкивались с тем, что некоторые артисты в жизни становятся «сухариками», говорят, мол, все эмоции на сцену?
— Я таких не знаю. Все мои друзья — очень хорошие артисты — это люди-фонтаны.
— Но вы как-то сказали, что у вас повышенное ощущение всего: и радости, и переживаний, а надо бы быть поспокойнее.
— Нет. Мне всегда нравилась острота жизни, нравилось гореть, а не существовать. У меня вообще нет с этим никаких проблем: «Ох, что-то я перенервничал». Ну, перенервничал, и хорошо.
— Вы постоянно снимаетесь, при этом активно играя в театре. Но вы же не двужильный. Как-то регламентируете работу, чтобы давать хотя бы маленькую передышку себе?
— Я двужильный. И пока не мог себе ни разу позволить отпуск. Я не снимаюсь в долгоиграющих проектах по двести серий и в турецких сериалах. То есть, так или иначе, съемки закончились, деньги потрачены, нужно следующий проект брать.
— Ну, вы же понимаете, что для того, чтобы белка бегала в колесе, нужно подкидывать ей орешки. Она остановится, чтобы съесть их.
— Я боюсь, что белка сходит к кормушке, а когда вернется, в колесе уже будет другая белка.
— Смешно. Но нужна же какая-то розетка для подзарядки.
— Я очень сильно заряжаюсь на работе. Да, бывает некоторая физическая усталость, но для того, чтобы быть в ресурсе, мне достаточно восьми часов сна.
— Когда удается в экспедиции попасть в прекрасное место, вы можете расслабиться в выходной день или в свободные часы, искупаться, например, и вообще почувствовать, что сегодня вот у вас отдых?
— Бывает, мы снимаем в каком-то новом интересном месте, и я могу сказать: «Давайте вон на ту горку съездим, посмотрим, что там». Мне не нужно накупаться. И нет такого, что я сегодня накупаюсь, на пляже полежу и завтра буду выдавать на смене.
— А на сына время где брать при вашем графике? И дети ведь любят вместе отдыхать, мальчишки с папой особенно.
— У нас все с этим хорошо. Вот скоро идем в поход-сплав на два дня. Правда, я не думаю, что там отдохну. Родительство — это тоже работа. Но с сыном я вижусь очень часто.
— Макару десять лет, уже умный мужик, наверное.
— Да! Я вообще больше люблю подросших детей. Мне интересны их суждения, незрелое понимание окружающего мира. А «кабачок» в пеленках (смеется) меня просто умиляет. Есть мнение, что материнство начинается с первой фазы ребенка, а отцовство — со второй, когда у человека уже что-то появляется в голове. И вот у нас только началась такая эпоха. Мы в праймере отцовско-сыновьих отношений. Меня интересуют увлечения сына, а его — мои, потому что я достаточно большой авторитет для своего парнишки. Думаю, что так или иначе рано или поздно он займется музыкой. И хотя говорит, что не хочет быть артистом, полагаю, что все-таки возьмет в руки шашку. (Улыбается.)
— Вы как-то назвали себя фаталистом. Что вкладываете в свои слова и распространяется ли это на все сферы жизни?
— Вот вы меня спрашиваете, горжусь ли я какими-то своими работами. Я говорю «нет». Жду ли я, что появятся те, которыми можно будет гордиться? Тоже нет. Жду ли я, что моя жизнь может бесславно закончиться? Каждый день жду. Так что я вообще скептик и фаталист.
— К теме фатализма вы относите встречи с какими-то людьми?
— Если бы вы посмотрели «Гамлета» в нашем театре, то там в целом на весь спектакль одна мысль, хотя в произведении их больше. Но режиссер реализовал одну и сделал это хорошо — есть человек, а есть порядок вещей. И как влияет порядок вещей на человека, так и наоборот. Если бы Чинарев не был Чинаревым — таким, каким он является, он бы никогда не встретил тех людей, которые дали ему где-то пинок, где-то подставили мостик, а где-то — подножку. Может быть, все сложилось бы совершенно по-другому, если бы Чинарев был другим человеком. И случай до известной степени программирует сам человек теми поступательными шагами, которыми он идет сквозь свою жизнь. Поэтому в суть промысла как такового я не верю. От человека зависит восемьдесят процентов событий. Если ты быстро соображаешь, умен, талантлив, то у тебя больше шансов не пропустить что-то мимо твоего носа. Меня недавно спрашивали в интервью, что я больше всего ненавижу в коллегах по цеху. Я ненавижу, когда они медленно соображают и невнимательны. Я считаю, что у меня глаз как у голубя, повернут на триста шестьдесят градусов, и убежден, что именно моя острота восприятия позволила мне оказаться там, где я сейчас нахожусь. А мое недовольство тем, что я имею, толкает меня двигаться дальше. Если я буду сейчас доволен собой, возможно, со мной не случится то, что должно случиться в будущем.
— Но мне кажется, нельзя только рефлексировать, нужно и радоваться каким-то результатам своей работы. Это же тоже дает стимул и вообще ощущение от жизни.
— Опять же вернемся к образованию, полученному на Моховой. База не позволяет мне быть иным. Я максималист и считаю, что это необходимое качество для моей профессии. Потом уже это говорит и о человеке что-то еще. Может быть, кто-то перегорает, живя так. Я не собираюсь. Для меня гореть — равняется жить, я себя комфортно чувствую. И те люди, те примеры, на которые я ориентирован, не позволяют мне быть довольным своими результатами, собой.
— Тем не менее и Пушкин говорил: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» -и хлопал в ладоши после того, как закончил «Бориса Годунова».
— Ну, это больше ирония. Я же говорю, что доволен какими-то локальными успехами. Но это секунды в процессе в основном. Смотрю дубль, он нравится мне, вроде получилось неплохо, но в монтаж берут другой, и я потом недоволен. Или вижу, что сделал бы по-другому. Но в этой профессии нельзя себя нахваливать даже чуть-чуть.
— А когда после спектакля или фильма к вам подойдут старшие коллеги, допустим, хлопнут по плечу и скажут: «Ну, Паша, ты молодец!» — что почувствуете?
— Вот это как раз те секунды радости, которые доставляют большое удовольствие, но я всегда не до конца доверяю этим подачам, потому что профессия такая. (Смеется.) Я не буду прямо с крыльями на плечах лететь.
— Вам сорок лет. Это для вас все-таки какая-то этапная цифра или проехали и проехали?
— Да, сорок и сорок. Правда, никто не верит, что мне столько. И раньше давали намного меньше. И меня это на самом деле всегда смущало. Я максимально комфортно ощущаю себя в своем возрасте. Думаю, что и в пятьдесят, и в шестьдесят будет тоже комфортно. Частенько люди, вспоминая детство, говорят, как было здорово. Но для меня, честно говоря, в жизни важны возможности. А они приходят с годами. Вот сейчас у меня уже есть и какие-то связи, и подвязочки, и некое кумовство. (Смеется.) Так что мне мои сорок лет дают ресурс, который, я считаю, будет только расти. Я очень хочу изменить качество продажи себя для продюсерского русского кино. Я всегда верил, что моязолотая эра будет с тридцати пяти лет до шестидесяти, но я ее немножко отложил. Мой прайм только начинается. Министр здравоохранения сказал, что мы все будем скоро жить по двести лет, поэтому я могу свой лучший период продлить, по крайней мере, до семидесяти.
— Чего, кроме другого качества в актерстве, вы еще хотите добиться в жизни или получить, скажем, лет через десять?
— Я хочу выпустить новый трек. Это то, что касается музыки. И хочу немножечко обнулить свою театральную историю и в следующем году сделать в «Театре на Ордынке» с Виктором Моисеевичем Крамером хороший спектакль, который для меня будет делом чести. Название под секретом. И есть планы в МХТ.
— Это конкретные близкие планы. А вообще мечты у вас есть?
— Сейчас у меня нет мечтаний и дальних целей, потому что все мои мечты, все, что я загадывал на Новый год, на день рождения, сбылось.
— Мечты не должны заканчиваться.
— Ну, вот я пока не придумал новую мечту. (Улыбается).
