Поделиться

26.10.07, 18:56    

1748

Добрыня Никита

Джигурда: «У меня трое сыновей, очередь за дочкой!»

Когда-то он слыл революционером, выходил на трибуны и вслед за Высоцким пел песни-лозунги, боролся против ханжества. Потом была всенародная слава, а за ней — сознательный уход от всего мирского.
Сегодня Никита Джигурда — поэт-лирик и, как сам себя называет, «воин света». Он, кажется, нашел себя и свою единственную… Об этом, а также о надежде на скорую свадьбу и рождение дочки он и рассказал в эксклюзивном интервью «РД».

Когда-то он слыл революционером, выходил на трибуны и вслед за Высоцким пел песни-лозунги, боролся против ханжества. Потом была всенародная слава, а за ней — сознательный уход от всего мирского.

Сегодня Никита Джигурда — поэт-лирик и, как сам себя называет, «воин света». Он, кажется, нашел себя и свою единственную… Об этом, а также о надежде на скорую свадьбу и рождение дочки он и рассказал в эксклюзивном интервью «РД».

"Я представлял себя кузнечиком, бабочкой"

— Каким вы были в детстве?

— Я скажу так: моя мама хотела пятерых детей, я родился вторым. И после меня она детей больше не хотела. (Смеется.) Сказала мне, что родился я легко, буквально так — пришла она в роддом и сказала врачам: «Я рожаю». Ей: «Мамочка, у вас схватки час назад начались, вам еще помучиться нужно». Она: «Нет, не нужно, я чувствую, что рожаю». Я родился спящим, спокойным, крякнул только от неудовольствия, что разбудили. И родился я (это важно) в нужный день и в нужный год. 27 марта 1961 года — в день, когда в Юнеско решили праздновать Международный день театра. Это я так «с тонкого плана считывал информацию» и пришел на эту землю по расписанию Юнеско. (Смеется.) Ну и поскольку родился я в такой день, то проявлял с самых маленьких своих лет все театральные способности: кривлялся, перевоплощался, играл. Мог с мамой идти по улице, увидеть собаку и сесть возле нее, начать лаять. Представлял себя кузнечиком, бабочкой. И надо отдать должное маме — она не препятствовала детским этюдам.

— Однако, когда вы из родного Киева уехали учиться в Москву в театральный вуз, она, насколько я знаю, была против?

— Вообще я маму гораздо раньше расстроил. Я ведь сначала поступил в Киевский институт физкультуры. Был уже кандидатом в мастера спорта, чемпионом Украины по гребле на каноэ. Мне нужно было подтверждать норму мастера спорта, и вдруг я узнал, что набирают русский курс в киевский театральный институт. Это случалось раз в четыре года, к слову. И я, к горю мамы и всех родных, ушел из института физкультуры в театральный. Это опасно тогда было: не поступил бы — забрали б в армию.

— Почему вы именно греблей на каноэ увлеклись?

— Вообще я перепробовал огромное количество видов спорта. И футбол в киевском «Динамо», и волейбол, и легкую атлетику, и гонки на лыжах. Если бы остался в спорте, я бы дошел до солидных результатов, но вовремя понял, что мое призвание — актерство.

— Так почему же театр?

— Дело в том, что мой старший брат Сергей Джигурда закончил в тот год этот же театральный вуз, только украинский курс. И я посмотрел его дипломный спектакль. И так меня это вставило, что я решил в ту же минуту — буду я актером.

«Мир спасет женщина»

— Какой спектакль брат играл?

— Он играл «Дон Жуана». Тема была близкая очень. (Смеется.) Мужчина, который любит всех женщин. Не ради спортивного интереса, как сейчас это часто бывает, а по-настоящему. Каждую свою женщину любит. Я смотрел на сцену и видел себя. Думал тогда: «Вот, вот где я смогу реализовать свои мечты. Если не в жизни, то хотя бы на сцене!» (Смеется.) Юношеский максимализм такой. Это уже намного позже я понял, что дело не в количестве, а в качестве. Хотя могу точно сказать, что всех женщин своих я любил. И ни одну не вспоминаю с сожалением.

Вообще глубоко убежден, все тонкое, возвышенное, интеллектуальное, что есть сегодня в Никите Джигурде, есть только благодаря женщинам, общению с ними.

— Мир спасет красота?

— Нет. Мир спасет женщина. Красота — понятие непостоянное, а женщина, она вечна. У меня вообще есть такая шуточная теория: когда Творец создал Адама, он ужаснулся от того, что у него получилось. А поскольку был милосерден и уничтожить Адама не мог, он учел недостатки, придумал достоинства и уже из одухотворенной плоти (не пепла!) — ребра Адама создал женщину. И дал задание Еве «сделать что-нибудь с этим варваром», сделать его тоньше, мягче, совершеннее, ну или хотя бы чтобы он носки за собой стирал. (Смеется.) Некоторым дамам это сильно надоело, и они превратились в амазонок… Однако я глубоко убежден, что сегодняшняя женщина сочетает в себе Еву, амазонку и Деву Марию. И она может родить бога, если в это верит.

«Жутко упрямый был: боролся против строя и против родителей»

— Работали мама с папой в секретном институте, обслуживали военную промышленность, подводные лодки. С театром никто из них не был связан. Но тяга к творчеству, песням была. И отец мой Борис, и отчим были творческими людьми — писали стихи, слушали песни. В доме звучал Окуджава, Визбор, Высоцкий… А мама знала наизусть многие произведения Леси Украинки. Была такой романтической натурой.

— У вас в семье происходили ссоры? Вы ведь были с самого детства «не таким, как все»?

— Происходили. Еще какие. Поскольку я по гороскопу Овен и родился в год Быка, то эта вот гремучая смесь не могла не сказываться. Жутко упрямый был. В юности по полной программе ругался с родителями. Боролся против мещанства, фарисейства, советской системы, ну и против родителей как представителей этой системы.

Они же были типичные советские инженеры, и им по полной доставалось от сыночка, который выходил на площадь и орал песни Окуджавы, Галича, Высоцкого, свои.

— Неужели не боялись властей?

— Я не боялся. Просто мое поведение было неестественным для той системы, в которой мы жили. Сам выход к народу был уже поступком. Кто тебе разрешит петь песни просто так на улице? Сначала была эра приводов в милицию, а потом психоневрологический диспансер. Там проверяли мою вменяемость (надо отдать врачам должное — они признали мою адекватность).

— Вернемся к юности. Как вы оказались в Москве?

— Это произошло по совету всех педагогов и друзей. Мне было сказано прямым текстом — с твоим талантом и характером надо ехать в центр и искать там ту среду, в которой ты сможешь реализовываться.

— Какой Москва показалась?

— Раем она показалась. Первым делом я пришел в театр на Таганке. И с подачи Любимова стал играть все роли Высоцкого. Я сыграл ему отрывок из спектакля «Пугачев», ну и всё… А потом меня привели в театр Симонова, там тогда шел набор на курс в Щуку. Симонов посмотрел мою игру и сказал: «Всё, мальчишка-дурачок, ты принят, будешь у меня играть главные роли, всех тех ненормальных, которых нормальные актеры никогда не сыграют». (Смеется.) Он защищал меня, когда педагоги говорили, что я неадекватный. Они считали, что задушу Дездемону прямо на сцене и по-настоящему (смеется), в раж войду. На что Симонов говорил: «Ничего-ничего, он ее только придушит, зато как актриса будет играть»… Жаль, но я был исключен тогда из театрального за концерты на Ваганьковском.

— А можно поподробнее?

— Я приходил на Ваганьковское кладбище к могиле Высоцкого и пел там его и свои песни. Я вырос на песнях Высоцкого и знал весь его репертуар наизусть. Народ меня обступал плотным кольцом, 500—1000 человек… И милиция не могла меня взять никак, даже подступиться ко мне.

— Опять же не боялись?

— Я читал тогда Солженицына и прекрасно осознавал, что прессование меня — это цветочки по сравнению с тем, что может быть. Поэтому так легко относился. Это же драйв был такой — делать то, что нельзя. Времена уже были не т. е. Хотя пугали сильно… Мне вообще-то повезло, что началась перестройка. И я был восстановлен в институте.

«Я ушел в лирику»