Эта девушка буквально завораживает. Сидишь напротив нее и чувствуешь кожей положительную энергетику.
Диана рассказывает о своей жизни неподдельно искренне и трогательно… и ее такое доверие ценишь, как ничье другое, потому что она — ты это знаешь точно с первой секунды общения — по-настоящему добрый и светлый человек.
В преддверии Нового года корреспондент «РД» поговорил с Дианой ГУРЦКОЙ о самом важном для нее — о любимом муже, обожаемом сыне, преданных поклонниках и… лестнице, ведущей на олимп российской эстрады.
«Знаю точно: самое страшное — это война»
— Диана, расскажите, пожалуйста, о своем детстве в Сухуми. Какими помнятся родной город, близкие люди?
— Как и у любого человека, это время безразмерного счастья. Край волшебной природы и удивительно теплых людей. Никто не мог представить, что все изменится в один момент, что на смену добрососедству придут неприятие и вражда. Что широкие застолья сменит безлюдье, прерываемое автоматными очередями. Самое страшное, что может быть, — это война. Знаю совершенно точно и не понаслышке.
— С кем из родных вас часто сравнивают?
— Мои близкие говорят, что я очень похожа на свою бабушку — Верико. Она была уникальная женщина. Еще до революции окончила тифлисскую гимназию, была принята в Смольный институт благородных девиц в Санкт-Петербурге, но по семейным обстоятельствам родители решили отложить учебу на один год. Революционное же лихолетье поставило крест на планах образования.
Когда комиссары пришли описывать дом и арестовывать хозяев, она взяла гитару, вышла на балкон и стала петь русские романсы. «От страха с ума сошла девка», — сказали солдаты. А Верико, подняв свой тонкий аристократический палец, ответила: «Это не я, а вы с ума сошли. Какое же горе будущим детям своим несете». Ее, по счастью, не тронули. А от голода и неминуемого ареста спас мой дед, с которым они, поженившись, бросив все и похоронив свое происхождение, уехали жить в деревню. Но до самой смерти бабушка так и не вступила в колхоз, несмотря на все уговоры и угрозы. А всем внукам запомнилась выразительным декламированием басен Крылова. (Смеется.)
«Однажды мне принесли игрушечное пианино…»
— Помните первое выступление перед «публикой»? Как это было и что именно вы пели?
— Я, конечно, не помню. Но как рассказывала мама, однажды мне принесли игрушечное пианино. Спустя несколько дней мама заметила, что я самостоятельно наигрываю какую-то мелодию. Так состоялась моя первая встреча с Музыкой. Дальше же было пение. Я пела все подряд: шлягеры советской эстрады, народные песни, диско-хиты Boney M, Ricchi e Poveri и других западных звезд. Я и представить не могла, что спустя годы Лиз Митчелл будет восторгаться моими босоножками, сделанными из стразов Swarowsky, а Анджела Брамбати станет очень добрым другом.
— В музыкальную школу в Тбилиси вы пошли сами или по настоянию родителей? Почему именно фортепиано?
— В музыкальной школе я хотела учиться, к тому же педагоги интерната настоятельно рекомендовали моим родителям отвести меня туда. У меня очень хорошо шли струнные инструменты, особенно бандура, но я хотела играть на фортепиано, помня волнительный момент, когда впервые мои пальцы коснулись волшебных лакированных клавиш.
Поскольку музыкальная школа была самая обычная и нотной грамоте по Брайлю (рельефно-точечный шрифт для незрячих. — Прим. «РД») меня никто не учил, то приходилось полагаться лишь на свою память при разучивании музыкальных произведений, поэтому линейка преподавателя не обходила меня стороной. (Смеется.) Но ничто не могло отбить у меня желания учиться.
— Какой предмет не давался вам в школе?
— Я ненавидела физкультуру и так называемые спецкурсы. Никто же не мог поверить, что я стану профессиональной певицей, и педагоги считали необходимым дать основы нужных, как им казалось, профессий. Нас всех учили на курсах массажа. Но я никогда не ходила на эти уроки, придумывая разные оправдания, а порой и просто сбегая. Родителям учителя жаловались, но меня не ругали.
«Пробить стену показного сочувствия»
