Георгий ГАРАНЯН является легендой отечественного джаза. Лауреат международных конкурсов, он был первым джазменом, удостоенным звания народного артиста РФ.
Энергии, бодрости и темпераменту этого человека можно только позавидовать. В свои 74 года он не только руководит тремя биг-бендами, выступает как солист, разъезжает с постоянными гастролями, пишет музыку (причем не только джазовую), но и каким-то образом успевает вести джазовые программы на радио и телевидении. Несмотря на позднее время выхода в эфир, его джазовая телепрограмма «Джем−5» (телеканал «Культура») пользуется неизменной популярностью.
«Понял, что играть совершенно не умею, и отказался от сольных партий»
— Георгий Арамович, не так давно в Кремлевском дворце состоялся концерт, посвященный 50-летию вашей творческой деятельности. Хотя по первому образованию вы не музыкант.
— Совершенно верно, моя судьба совсем не похожа на жизненный путь большинства музыкантов. У меня все было иначе. Так сложилось: главное из того, что знаю и умею, досталось самостоятельным трудом: и английский язык, и компьютерная наука… А то, чему учили в аудиториях, к сожалению, слабо могу применить. По образованию я инженер, окончил Московский станкоинструментальный институт. Правда, после защиты диплома ни одного дня по специальности не работал, сразу же пошел в Москонцерт. Довольно забавная история произошла в 1982 году, когда мне присуждали первое мое артистическое звание. Документы, в том числе об образовании, пришли в президиум Верховного Совета РСФСР, где начали недоумевать: зачем инженеру звание заслуженного артиста? Хотя музыкальное образование у меня тоже есть, причем довольно своеобразное: я сдал за один день экстерном все экзамены за дирижерские курсы при консерватории.
— А как появился в вашей жизни саксофон — инструмент не столь уж и распространенный в наших краях полстолетия назад?
— Знаете, жизнь полна парадоксов. Так получилось, что на главном в своей жизни инструменте я научился играть от нечего делать. Я был старостой в институтском оркестре, играл на фортепиано, и мне дали отремонтировать саксофон. Я принес его домой, посмотрел: игрушка занятная, красивая. С этого все и началось. Попробовал играть. Вроде бы получилось, и я даже имел некоторый успех у снисходительной публики. Но это сослужило мне плохую службу, укрепив в заблуждении, будто я уже мастер. И только через два года, когда я поступил в оркестр Лундстрема, понял, что играть совершенно не умею. Я по собственной воле отказался от всех своих сольных партий, взял те, что поскромнее, и занимался с утра до ночи.
— Свою профессиональную деятельность вы начинали со знаменитым оркестром Лундстрема?!
— Да, в 50—60-х годах прошлого века я играл в нем восемь лет. Это был мой первый по-настоящему профессиональный оркестр. До этого я участвовал в каких-то полусамодеятельных коллективах. Но мне повезло: меня заметил Олег Леонидович и пригласил к себе. Группа саксофонов состояла из пяти человек, для меня открыли вакансию шестого. Я оказался первым советским человеком в этом коллективе, потому что весь биг-бенд состоял из шанхайцев — наших эмигрантов, живших в Китае и захотевших вернуться на родину. В течение восьми лет, почти ежедневно наблюдая, как Лундстрем работает, я очень многому у него научился.
— А конфликты когда-либо между вами возникали?
— Изредка. Вот однажды я, человек, по большому счету, непьющий, во время наших гостролей в Киеве зашел в какой-то ресторанчик и обнаружил там совершенно неотразимое вино. И хотя я вино не пью, оно мне так понравилось, что я мало того, что сам довольно много выпил за обедом, туда же пригласил моих друзей — нескольких ведущих солистов, которых я привел за собой в оркестр, — и всех напоил. На вечернем концерте мы были в ужасающем виде, и на следующий день, когда наступило отрезвление, мы все получили по выговору. Я тогда играл на виброфоне, и помню, что никак не мог догнать оркестр, то есть мне все время казалось, что оркестр меня обгоняет…
«С Андреем Мироновым у нас была общая страсть к музыкальной технике»
— После оркестра Лундстрема вы работали в эстрадном оркестре Всесоюзного радио Вадима Людвиковского. А затем создали знаменитый и по сей день ансамбль «Мелодия» — единственный оркестр, записавший несколько пластинок с Владимиром Высоцким. Как вы с Владимиром Семеновичем познакомились?
— Это было в 1973 году. Однажды в Доме звукозаписи на Качалова он, уже тогда знаменитый на всю страну актер и певец, подошел ко мне и предложил записать два диска с его песнями. Я, естественно, удивился, ведь в те времена не то, что записывать, но даже и исполнять Высоцкого считалось крамолой. Но он, к моему удивлению, сказал, что обо всем договорился, и, действительно, вскоре поступил официальный заказ, и руководство Всесоюзной фирмы грамзаписи «Мелодия» выписало нам наряды на запись сорока песен.
— И как сейчас вспоминается вам время работы с Высоцким?
— Володя не был профессиональным композитором, он нам предоставил записи своих песен, которые надо было сначала расшифровать, а затем написать по ним партитуры, и эта работа, надо сказать, не из легких. Чтобы развлекать нас во время долгих и утомительных сессий записи, он время от времени брал гитару и пел свои песни. Именно тогда мы впервые услышали песни про город Будапешт, про Мишку, которого не пустили в Израиль по пятому пункту и массу других. И все ждали, когда будет очередной перерыв, чтобы послушать новые песни.
— Работая в оркестре Комитета кинематографии, вы познакомились со многими замечательными артистами…
— Действительно, мне повезло. Я дружил и работал с такими великими людьми, как Андрюша Миронов, Шура Ширвиндт, Миша Козаков и многими другими. Вот, например, Миша Козаков — человек очень интересный и сложный, и каждый раз, когда я с ним заканчивал очередную картину, давал себе слово, что больше никогда с ним работать не буду. Но проходило время, и я про это решение забывал, потому что Миша — великий человек и ему можно простить все.
Помню, однажды мне пришлось его «обмануть». Это было во время съемок «Покровских ворот»: в том месте, когда Броневой вызывает «скорую помощь» и героя везут в больницу, нужно было написать что-то вроде циркового галопа. Я показал на рояле Мише несколько вариантов, которые ему совершенно не понравились. Мне же казалось, что эту музыку можно интересно оркестровать, я записал придуманное нотами и принес в студию. Во время репетиции Миша приходит в студию и спрашивает: «Что это вы такое тут симпатичное играете?» Я ему отвечаю, что это тот же галоп, который я ему показывал, разложенный на оркестр. Он только засмеялся.
— Вы ведь и с Андреем Мироновым тоже дружили?
— Мы с Андреем дружили. Нередко вечерами выпивали, болтали о жизни, и еще у нас была общая страсть, как и у многих людей в то время, к музыкальной технике хай-фай. У него были домашние колонки Инхинти, а у меня были Джимбелы — фантастические для того времени. Правда, когда нашей семье понадобились деньги, я вынужден был их продать. Ну и бывало, что, посидев за столом и включив аппаратуру, мы начинали выяснять достоинства и недостатки наших колонок. Для этого мы выходили из-за стола и начинали перемещаться по комнате, иногда даже на четвереньках, чтобы послушать, а как в дальнем углу звучат высокие частоты, а как в ближнем — нижние. Лариса Голубкина, наблюдая за нами, иногда просто приходила в ужас.
«Чтобы музыка нравилась публике…»
