Даня Киселев: «У меня случалось по четыре-пять панических атак в сутки»

Какой солдат не мечтает стать генералом?! Вот и Даня Киселев, в прошлом мастер спорта, уверен, что ­когда-нибудь поднимется на пьедестал в своей профессии. А пока планомерно идет к своей цели, как марафонец. О том, какие сложности ждали его на этом пути, зачем понадобились психолог и вояж во Вьетнам, а также о «списке Дон Жуана» — в эксклюзивном интервью журналу «Атмосфера».

— Даня, только что закончился съемочный день, и вот сразу интервью. Хватает сил и энергии благодаря молодости, спортивной закалке или смена деятельности для тебя и есть отдых?

— Я думаю, что спортивная закалка позволяет выдерживать такие нагрузки. Спорт учит выносливости, потому что это всегда длинная дистанция, как и проект чаще всего или репетиция спектакля. А я стайер — плавал по полторы тысячи метров. Мой организм к этому приспособлен. И в кино уже чувствую себя как в воде, в хорошем смысле слова.

— А можешь, если надо, быть спринтером, быстро принимать решения и делать что-то, в том числе в профессии?

— Признаюсь честно, это сложнее дается, потому что у меня иначе устроена психофизика. Я работаю быстро, качественно, но люблю репетиции в кино с разбором сцен, с пониманием сверхзадачи и видения режиссера. Но это бывает крайне редко, и всегда безумный плюс для меня — путь к свободе. Большая печаль, что зачастую на площадке все делается быстро, тяп-ляп. К сожалению, таким получается и результат. Приведу пример с плаванием. Когда берешь дистанцию полторы тысячи метров, очень важно распределиться, потому что можно сдохнуть на первой двухсотке. Но режиссеры, продюсеры пытаются все ускорить, а потом заканчиваются деньги, силы, вдохновение, и мы все, уже ненавидя друг друга, снимаем последние десять смен.

— Ты целеустремленный человек и, уверена, ставил себе планки в плавании, и в профессии они есть. На каком этапе, считаешь, сейчас находишься?

— Пока я не на пьедестале. И меня это нисколько не расстраивает, нет никаких комплексов, потому что я понимаю, что путь наверх — марафон, безумно сложная дорога. Знаю, что я в десятке. А быть в десятке лидеров тоже круто, так или иначе, кто-то вот-вот вырвется. Цель — конечно же, идти к вершине, то есть мне хочется доказать в первую очередь себе, но и индустрии, и своему зрителю, который уже есть, что имею право находиться в списке с сильнейшими, что я честен в работе и иду от сердца. Меня откатывает назад, дисквалифицируют, снимают с каких-то соревнований, не засчитывают результаты в виде не вышедших проектов. Я себя вижу через несколько лет на пьедестале, и я буду стоять там заслуженно. Я уже прошел гигантский путь, выходил на дистанции, в которых был совсем не уверен, то есть периодически рисковал, плавал тем стилем, в котором не тренировался, например, снимался в необычном для себя жанре. Есть такой вид, как комплексное плавание — ты на дистанции плывешь и вольным стилем, и на спине, и баттерфляем. И моя мечта, и моя цель — стать победителем в комплексном плавании, чтобы я мог владеть любым жанром, любой аудиторией. Я уже поработал и с Наташей Мещаниновой, и на телеканалах СТС, ТНТ, сейчас с Иваном Твердовским и в документальной драме «Тайны Карениной». Это прекрасная история, недооцененный проект.

— Есть ли конкретная работа или утверждение в проект, за что можно поставить себя на пьедестал, но в маленьком чемпионате?

— Я себя начинаю чувствовать более уверенно, скажем так, на уровне чемпионата России. Я уже точно в полуфинале. Я снялся у Сидорова в фильме «Королева Анна». У меня там главная роль. Алексей Леонидович — очень мощный режиссер. А продюсер — Никита Сергеевич Михалков, студия «ТриТэ», то есть это уровень серьезных соревнований. Я уже могу считать себя не призером, но финалистом.

— То есть можно повесить хотя бы большую шоколадную медаль?

— Я бы себе пока ничего не вешал. А шоколадная не так интересна, как настоящая. Не хочется дразнить себя. Я уже четвертый год иду без наград, и меня это по-спортивному подбадривает. Мои ровесники становятся призерами. Но мне очень интересно находиться сейчас в моей позиции, потому что я смотрю наверх и могу подпрыгнуть. Я целюсь в Луну, и у меня есть шанс, что я попаду в одну из звезд.

— Ты играешь в очень хорошем спектакле на двоих «И это все она» с потрясающей партнершей Викторией Толстогановой, большой русской актрисой. По-моему, это тоже победа.

— Однозначно. Я уверенно чувствую себя на сцене и верю, что меня ждет там большое будущее, потому что есть серьезные цели и желание. В чем, опять же, схожесть спортсмена и актера? Ты нервничаешь перед началом спектакля и перед стартом. А когда прыгаешь в воду либо в роль, все исчезает, ты просто делаешь свое дело. Самый ужасный момент — третий звонок. Но все переживания не стоят понимания того, что тебе там хорошо, что это твое любимое место.

— В юности параллельно со спортом была театральная студия?

— Нет, студия появилась в девятом классе. И я понял, что, к сожалению, совмещать не выйдет. Поэтому неожиданно для себя принял решение уйти из спорта и с головой погрузился в театр.

— Как возникла студия?

— Я познакомился с компанией, которая занималась в ней. А я всегда безумно любил ходить в театр и смотреть кино в нашем Мурманске. В глубине души лелеял мысль о том, что когда-нибудь, возможно, попробую себя в этом. Но дальше мыслей никуда не заходило. Это было чем-то из разряда нереального, из серии «в другой жизни попробую». А тут мне говорят: «Приходи, посмотришь». Я пришел и понял, что это те самые абсолютно сумасшедшие люди, к которым отношусь и я. Я очень люблю спортсменов, но они достаточно холодные, эмоционально недоступные, у них все внутри, вся боль, все переживания. А я всегда был клоун в плавках, шебутной, с шилом в одном месте и не понимал, почему я такой, а они все — другие. Потом понял, что, значит, есть во мне какая-то природная особенность, которую я раскрыл в студии. Но я не ставил себе никаких дальних целей. Просто отдался процессу. Мы репетировали «Евгения Онегина», я получил роль Ленского и с упоением читал монолог, мне было безумно интересно. Но уверен, что если бы посмотрел сейчас на себя тогдашнего, сказал бы, что это очень плохо. У студий есть один минус — детям дают играть, практически не разбирая материал, а уже тогда было понятно, что мне нужно объяснять не пять минут, как кому-то, а двадцать пять. Я же с пятиминутной подготовкой вышел на сцену и начал корячить Ленского, что было, конечно, трогательно, потому что я это делал искренне, все умилялись, но в целом я находился просто в адреналиновом шоке. И не думал, что через три года поеду поступать.

— В результате ты поехал в Москву почти спонтанно и вскочил в последний вагон.

— Ну да, я приехал, когда практически везде были набраны студенты, кроме Щепки. Жалею, что не успел поступить в легендарную мастерскую Кудряшова. Я только посмотрел, какие вузы есть, и рванул. Вот такая безмозглость во всем была, но она и сработала, к счастью.

— Первой победой считаешь факт поступления в Щепку?

— Однозначно. Помню, что вышел на сцену, собрал внимание и понял, что-либо сейчас все сделаю на двести процентов, либо просто слетаю. Не было плана Б. И я прямо прозвенел со своей слабой программой и пошел покурить во дворик. Потом увидел парня, которому тоже пришла такая идея. И тут к нему подошли и сказали, что курить здесь запрещено, и для него все закончилось. А меня не заметили и позвали в аудиторию, где Борис Владимирович Клюев сказал: «Нам нужен мальчик твоего типажа. Что думаешь на этот счет?» Я ответил: «Думаю, что это хорошая идея». (Смеется.) Вы не поверите, но мое поступление длилось два дня. Я об этом особо не рассказываю, потому что люди мучаются, готовятся годами. А у меня вот так получилось.

— Почувствовал эйфорию?

— С одной стороны, да, а с другой, думал: «Куда я вообще вписываюсь? Как теперь развернется моя жизнь?» Уже тогда закралась мысль, что будет непросто. Нам Борис Владимирович сказал 1 сентября, что мы выбрали самую прекрасную и самую ужасную профессию. И я испытал и радость, и волнение, и немного страха, то есть такой калейдоскоп эмоций. Но все равно это было счастье. Сильнее всего я прочувствовал его 1 сентября, когда мы шли с моими однокурсниками на линейку. Такого состояния у меня больше ни разу не было. Сейчас уже мудрость какая-то пришла, лобная доля сформировалась. А тогда было абсолютное безрассудство, розовые очки и ожидание того, что будет, ведь я мечтал о столице, и вот начинается мой путь в этой необычной профессии.

— Первый курс — самый сложный. Были ли сильные переживания? Студенты театральных вузов практически живут там. Выдержал все опять же благодаря спорту и одержимости, горению?

— Да! Но горение закончилось в октябре, я чувствовал, что нужен в каком-то смысле допинг, если опять переводить на спортивный язык, что не хватает сил, сна при огромной эмоциональной и физической нагрузке. И к середине года случились первые нервные срывы, первые крупные ссоры на курсе, потому что у всех сдавали нервы. Мы уже в ноябре поняли, кто стоит на позиции лидера, кто более крепкий, а кто очень эмоционален и ему требуется поддержка. Понимаете, что такое собрать вместе двадцать пять творческих людей, абсолютно разных по темпераменту? И это не школа и даже не другой университет, потому что только в театральном институте ты проводишь 24 на 7 с этими людьми, спишь с ними, в душе их видишь. Мне очень жаль, что не было скрытых камер, потому что такие рейтинги случились бы, если бы увидели, как мы жили: и весело, и грустно, и с криками, с этажными застольями и репетициями, где орали друг на друга и посылали подальше.

— Так как все-таки выжил: без допингов, как расслаблялся?

— Ну, расслаблялись очень просто. Признаюсь, мы много пили, это в принципе базовая история в театральных институтах. Я думаю: как можно было после тусовки пойти на пару по танцу? Сейчас в жизни бы этого не сделал, а мы шли и каким-то образом делали все. На первом курсе находишься в постоянной тревоге, которая тебя, что удивительно, поддерживает. Ты боишься отчисления, боишься, что у тебя не получается, и реально многое не получается.

А если еще любовь, особенно неразделенная, то тебе просто выбивает мозг. Ты сам — ходячий кортизол в это время. Помню, что когда приехал домой на каникулы после первого курса, месяц чувствовал себя тяжело в компаниях и за семейным столом, потому что нуждался в тишине. Если бы мы не пили, сошли бы с ума стопроцентно. Студенческие годы — самые пьяные. И я счастлив, что они были такими.

— Но, значит, знали меру все равно, чтоб не скатиться.

— Безусловно. Но благодаря тем годам сейчас уже не пью. В таком режиме, в котором работаю в кино и в театре, я буду недееспособен. Наше поколение зумеров-артистов не пьет. У нас свои приколы — антидепрессанты, психотерапия. (Смеется.) Но это лучше, чем запои или наркотики. Я не скрываю, что у меня есть психотерапевт, сессии раз в неделю стабильно. Это помогает сохранять холодный разум, потому что год назад я столкнулся с очень тяжелым состоянием.

— В связи с чем, если не секрет?

— Мне врач поставил диагноз «тревожное паническое расстройство», это приступообразная штука. Год назад у меня на площадке и в театре, да в любом месте случалось по четыре-пять панических атак в сутки. Я не мог ни говорить текст, ни играть, ничего. Даже вызывали «скорую». Уверен, что к этому привел мой график, мой образ жизни и то, что я все принимаю близко к сердцу. Я даже задумывался об уходе из профессии, потому что оказался в абсолютной апатии, депрессии. Не знал, чем себе помочь, и люди вокруг не понимали, как сделать, чтобы мне было легче. Я уже просыпался с ощущением, что внутри происходит какой-то кавардак, я не справляюсь с собой, меня трясет, давление, все кружится, а нужно работать. Но каким-то образом, Марин, я сделал пять проектов. В ноябре возникла мысль о суициде. Я понял, что не хочу так жить. И меня мой агент отправил к психиатру. И я очень благодарен фармакологии.

— Психотерапия, значит, не помогала?

— Это все в совокупности работает. Я очень хочу в своих социальных сетях сделать каминг-аут на тему того, что у меня есть такое расстройство, чтобы помочь мужикам, потому что столько тревожных мужчин, которые боятся говорить об этом, потому что ты не имеешь права потрястись в панической атаке. Да нет, имеешь. Я хочу рассказать, как с этим справляться, потому что меня это прибило.

— А зачем тебе сегодня терапия?

— Есть какие-то точки, которые нужно прорабатывать. Без фармакологии это слишком длительный процесс, и благодаря терапии я становлюсь смелее в понимании самого себя, потому что мы с психотерапевтом раскапываем в прошлом те самые камни преткновения. Могу сказать, что сейчас я на входе в свой прайм. Я близок к нему, потому что становлюсь целостной личностью. Вы знаете, я об этом молчал, потому что казалось, я стану неудобным, будет меньше работы, потому что артист должен быть здоровым. Но сейчас хочу прямо и громко заявить, что все имеют право на определенное ментальное расстройство. Мы выбираем очень тяжелую профессию — лечить души. Но иногда и наши души поддаются разрушениям, и нам тоже нужна помощь.

— Можно сказать, что это еще одна важная победа?

— Это не то что победа над собой, а здесь я стою с гран-при абсолютно точно.

— В твоих интервью встречаются триггерные слова, которые мне очень близки, «авантюризм», например. Насколько это имеет место в твоей сегодняшней жизни и как распределяется между такими важными для тебя понятиями, как «удача» и «работоспособность»?

— Ой, я страшный авантюрист и по сей день. (Смеется.) При этом мне нужно обязательно много работать. И, конечно же, я иду под нужной звездой, удача сопутствует мне, и это прекрасная формула, которой я уже несколько лет придерживаюсь. Приезд в Москву был той же авантюрой.

— Ты как-то сказал, что не надо бояться, и тогда улыбнется удача. И без страха приехал в Москву, которая слезам не верит.

— Да, и слез-то не было на самом деле. Было огромное желание с ней подружиться. Это сейчас у нас с Москвой кризисные отношения, поэтому я уехал в Питер.

— Когда и почему?

— Примерно год назад. Я уехал, когда пришел в себя, потому что перестал чувствовать себя дома, в кайфе. Но сейчас приезжаю сюда в гости, работать и понимаю, что все-таки она, чертовка, покорила мое сердце. Но нам нужно было немножечко отдохнуть друг от друга. А Питер я полюбил, хотя он всегда вызывал у меня смутные серые чувства. Но вот сейчас я проникся этой специфической Северной столицей. Здесь действительно проще. Это не миф. Тут атмосфера не располагает к пафосу, который присущ Москве, и нет гонки ради гонки. Здесь все про наслаждение, иногда даже чересчур. Я растворен в Петербурге, я плыву по этому центру, захожу во двор-колодец, и это так прекрасно! Но понимаю, что жить тут постоянно не смогу. Это точно не моя история, потому что я все-таки энергичный, хаотичный, люблю движение, периодически и суету, мне кажется, я ей управляю. Просто Москва высосала из меня все что можно, и я хочу вернуться сюда уже в ином эмоциональном ключе, потому что когда ты разбит эмоционально, она со своим ритмом может тебя поставить в очень неудобное положение.

— Не приведешь еще пример авантюрного поступка?

— Уехать без обратного билета в Азию, что я сделал, когда понял, что выгорел и не хочу заниматься профессией, да вообще ничем. Улетел во Вьетнам. Там провел месяц, потом был в Таиланде и Камбодже. Я направлялся туда, куда звало сердце, и таким образом объехал три страны на автобусах, байках, лодках. Считаю, это полный авантюризм, в том числе потому, что был ограничен бюджет. Но я очень круто перезимовал и вернул себе свой ресурс, свое лучшее состояние. Я вообще большой фанат путешествий, и если выпадает три-четыре свободных дня, обязательно еду куда-то с мамой и младшим братом или с друзьями. Для меня очень важно сменить картинку. И маленькое путешествие — всегда большое счастье, я быстро восстанавливаюсь, потому что новые локации приводят в чувства. Вдохновляюсь, влюбляюсь и возвращаюсь в работу уже с новыми силами.

— А мама и брат уже не в Мурманске?

— Мама с братом под Питером, переехали, когда мне было восемнадцать лет.

— Даня, в недавнем интервью ты сказал, что сейчас у тебя никакой личной жизни нет, а год назад говорил, что она разнообразна, ты достаточно ветреный парень. Так что сегодня с этим списком Дон Жуана?

— Да, ветреный, со списком Дон Жуана (смеется), но не могу сказать, что я это ищу. Просто наслаждаюсь жизнью и максимально легко отношусь к этой теме. И в ближайшие годы не собираюсь обзаводиться семьей, так как основной упор делаю на развитие себя в профессии, ставлю на карьеру.

— А если сильно влюбишься и чувство не будет проходить?

— Будем наблюдать. Гипотетически возможно все. Надо просто настроиться, а с этим пока подвижек нет.

— Но ты умудрился жениться еще в институте...

— Да, во время учебы случилась взаимная любовь. Сыграли свадьбу с моей однокурсницей, очень светлым и настоящим человеком. У нас возникла такая ментальная связь, что мы решили обручиться, то есть это был абсолютно инфантильный, в хорошем смысле слова необдуманный поступок. И, несмотря на то что сейчас мы в разводе, я считаю, что это был прекрасный студенческий союз.

— И под занавес. А почему ты даже в титрах Даня, а не Даниил? Понимаю, что Аня Чиповская, Юра Борисов, и все же?

— Мне очень нравится форма моего имени Даня и не нравится Даниил — она какая-то скучная, от нее ждешь чего-то прямо серьезного. А я боюсь серьезности, не хочется быть таким. Была даже мысль поменять имя в паспорте, но отговорили. До Даниила нужно дорасти по статусу. Мне двадцать шесть по паспорту, но в душе — пятнадцать-шестнадцать, то есть только начался пубертат. (Улыбается.) Мы даже с психотерапевтом обсуждали это. Я сказал, что могу играть очень серьезные роли, но внутри живет именно Даня, и я хочу как можно дольше оставаться этим пацаном.